Международная магистерская программа «Психология развития» (Россия - Швейцария)
Сайт "Детская психология для родителей"
Центр игры и игрушки МГППУ

Карты нарративной практики: введение в нарративную терапию

М. Уайт Карты нарративной практики: введение в нарративную терапию

М.: Генезис , 2010 — 326 с.
Автор:
Уайт М.
Аннотации не найдено
Главы/Параграфы

Экстернализующие беседы

Многие люди, обращающиеся за помощью к терапевту, уверены, что проблемы в их жизни — это отражение их глубинной сущности или сущности другого человека, или же природы и сути их взаимоотношений с людьми. Подобное понимание проблем определяет попытки их решения. К сожалению, от некоторых попыток такого рода проблемы только усиливаются, и это заставляет людей еще более упорно верить в то, что проблемы являются отражением определенных «истин», касающихся человеческой природы и характера (их самих и других людей), а также «истин» о взаимоотношениях. Короче говоря, люди начинают верить, что проблемы внутренне присущи им самим и другим людям, что они сами или другие люди, по сути, и являются проблемой. А такое убеждение только глубже погружает их в пучину тех сложностей, которые они пытаются разрешить.

Экстернализующие беседы могут обеспечить противоядие такому «интернализующему» (размещающему проблему внутри) пониманию за счет того, что проблема как бы выводится вовне, превращается во внешний объект. В подобных беседах используются методы «объективации», «овеществления» проблемы. Это противоречит свойственной нашей культуре практике «овеществления» людей и позволяет людям пережить собственное отличие от проблемы. Получается, что проблема отдельно, а человек отдельно, что проблема — в проблеме, а не в человеке. Сам человек проблемой не является. В контексте экстернализующих бесед проблема перестает отражать «истину» о сущности человека. Внезапно становятся видимыми и доступными возможности успешного решения.

Джеффри

Спускаясь вниз по лестнице из своего кабинета вместе с супружеской парой, только что посетившей терапевтическую сессию, я услышал, что из приемной на первом этаже доносится шум. Администратор нашего центра пыталась успокоить, урезонить кого-то. Шум стих, и я предположил, что вызвавшие его сложности разрешены и все теперь в порядке. Супружеская пара записалась на следующий раз, а я заглянул в свое расписание — с кем у меня сейчас будет консультация? Должна была быть встреча с семьей — Бет, Эндрю и их сыном Джеффри. Они пришли к нам в первый раз, и я прошел в приемную… но там никого не было.

Тут я услышал, что на улице кто-то кричит, и решил выяснить, в чем же дело. Когда я уже стоял на пороге, меня чуть не сбила с ног женщина, бежавшая навстречу. «Простите, простите! — выкрикнула она. — Это вы Майкл Уайт?» Я на секунду усомнился, стоит ли действительно признавать, что я Майкл Уайт, — кто же знает, каковы будут последствия?.. Но потом все-таки сказал, что это я. Женщина, пытаясь отдышаться, объяснила, что ее сын, Джеффри, убежал вниз по улице, утащив из нашей приемной лошадку-качалку. Джеффри откуда-то знал, что эта улица ведет к ипподрому, и, естественно, хотел попробовать лошадку в деле. Бет, Эндрю и наша администратор побежали за ним, пытаясь убедить его, что сейчас не самое лучшее время, чтобы отправляться на такое приключение. Ситуация переросла в чемпионат по вольной борьбе, но Бет успокоила меня, что все уже под контролем и весь отряд скоро вернется обратно в центр.

И действительно, вскоре мы все уселись в моей комнате для консультаций. Бет и Эндрю сидели в креслах, а Джеффри на лошадке-качалке, у которой таинственным образом отросла дополнительная пара ног и развилась близорукость — лошадка врезалась во все, во что только можно было врезаться в этой комнате. Это показалось мне любопытным, но я сумел переключить внимание на Эндрю и Бет, чтобы расспросить их о цели визита. Я задал вопрос — и тут Эндрю прыгнул ко мне! Вначале мне показалось, что он прыгнул на меня, но промахнулся… Я подумал: возможно, он тоже немного близорук?.. К счастью, оказалось, что Эндрю вовсе не желал мне зла; напротив, он спас меня от флип-чарта, падавшего из-за спинки моего кресла. Я был немного ошарашен, но тем не менее благодарен Эндрю за усилия. Через несколько минут Эндрю и Бет сумели установить в комнате некое подобие порядка, и я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы еще раз спросить, в чем же, собственно, состоял повод их визита.

Эндрю: Ну, я думал, что вы быстро об этом догадаетесь.

Майкл: Не близорукость?

Эндрю: Что?

М.: Ничего-ничего. Мне кажется, вы лучше сформулируете, что вас сюда привело.

Эндрю: Хорошо. Я думаю, вы догадались, что у нас большие сложности с Джеффри. У него СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Это уже подтверждено двумя педиатрами и одним школьным психологом.

Бет: Это было практически в течение всей жизни Джеффри, и мы до последнего времени вообще не знали, с чем имеем дело. Мы только сейчас начинаем узнавать больше про СДВГ.

М.: Значит, диагноз поставлен недавно?

Бет: Мы точно знаем уже с начала этого года, то есть восемь или девять месяцев. Но мы уже давно подозревали.

М.: И каково вам было узнать, что у вашего сына такой диагноз?

Бет: Такое облегчение, правда, Эндрю?

Эндрю: Да, мы оба испытываем облегчение: по крайней мере мы знаем, как это назвать.

М.: Хорошо. А в чем вы видите мою задачу?

Эндрю: Ну, мы недавно ходили к одному педиатру по поводу проблем, связанных с лекарствами, которые Джеффри принимает, и педиатр посоветовал нам обратиться к вам. Он сказал, что вы видели много таких детей, как Джеффри, и что вы, возможно, сумеете что-то предложить.

М.: А что вас беспокоит по поводу приема лекарств?

Бет: Нам, конечно, от лекарств легче, и окружающим легче, но характер Джеффри изменился… и мы оба обеспокоены этим, правда, Эндрю?

Эндрю: Да. Мы беспокоимся о том, что мы что-то теряем, упускаем, так что мы немножко притормозили сейчас с приемом лекарств. А еще мы чувствуем, что еще не все возможности проверили. Вот поэтому мы здесь.

М.: А Джеффри знает, что у него СДВГ?

Бет: Да. Мы ему рассказываем все, что знаем сами. Мы думаем, ему важно это знать, потому что это же его жизнь.

М.: Но вы говорите, что чувствуете, что еще не все возможности опробовали и использовали…

Эндрю: Мы много чего попробовали, в частности, так называемые поведенческие методы. Мы пришли к вам, потому что надеемся, что есть что-то еще.

Бет: И возможно, вы сможете достучаться до Джеффри…

М.: Я понял.

Джеффри в этот момент оказался у меня под креслом. Он подпрыгивал под ним и спиной пихал сиденье, изображая лошадь на родео. Меня беспокоило, что он мог повредить себе спину, да и моя собственная позиция в этом сценарии была несколько неустойчива… Поэтому я отвлекся на некоторое время от разговора с Бет и Эндрю, чтобы убедить Джеффри превратиться в верблюда. Я надеялся, что это будет всем удобнее и безопаснее. По ходу дела я спросил у Джеффри, правда ли, что у него СДВГ. Он не ответил на этот вопрос, но хотел узнать больше о том, что ему делать, если он превратится в верблюда. В этот момент Эндрю спросил: «Ну, и что же мы будем делать?»

М., поворачиваясь к Бет и Эндрю: Прямо сейчас я не знаю, что можно сделать.

Эндрю: Что бы мы могли еще рассказать вам, что было бы полезно? Что бы вы еще хотели знать? Нам нужно найти способ как-то справиться с этим, и мы слышали о том, что вы видели много таких детей, как Джеффри.

М.: Для начала мне было бы полезно узнать, что за вид СДВГ у Джеффри, какая именно форма.

Бет: Какая форма СДВГ? Вы имеете в виду, что их много?

М.: Да, их много, и пока мы не выясним, какая именно форма СДВГ у Джеффри, мы почти ничего не сможем сделать. Будем, как говорится, облаивать не то дерево…

Бет, поворачиваясь к Эндрю, с возмущенным видом: Они нам этого никогда не говорили! Ни разу никто ничего подобного нам не сказал!

Эндрю: Ну может быть, нам Майкл скажет?

М.: Я диагнозов не ставлю, это не моя специализация.

Эндрю: Но вы, наверное, много такого видели, и вы можете…

М.: Да, я видел много детей, которым был поставлен диагноз СДВГ. Но моя работа с ними не заключалась в том, что я ставил им этот диагноз.

Эндрю: Вы серьезно? Нет, вы серьезно, точно? Поворачиваясь к Бет: Что же нам делать дальше?

М.: У меня, однако, есть идея, каким образом мы можем обнаружить, какая форма СДВГ создает вам такие сложности.

Бет, с выражением на лице «о, вот это уже интереснее!»: Да, давайте послушаем.

М., поворачиваясь к Джеффри, который только что вывалил на пол карандаши из коробки: Джеффри, что у тебя за СДВГ?

Джеффри пожимает плечами.

М.: Хорошо, Джеффри, скажи мне только одну вещь: какого твой СДВГ цвета?

Джеффри, несколько ошарашенный, поворачивается к родителям. Оба родителя пожимают плечами. Джеффри поворачивается обратно ко мне.

Джеффри: Не знаю.

М.: Угу. Я так и думал! Теперь я знаю, почему СДВГ Джеффри свободен носиться везде и все крушить! Как может Джеффри что-то сделать с ним, если он даже не знает, как выглядит его СДВГ? Джеффри, как ты можешь помешать СДВГ, когда он что-то замышляет?

Джеффри смотрит на меня с озадаченным видом. Эндрю и Бет обмениваются взглядами, в которых отражается молчаливый вопрос: туда ли они пришли за консультацией? После этого Бет пожимает плечами, будто говоря: «Ну ладно, мы уже здесь, давай подыграем, что ли, — узнаем, куда это все движется».

М.: На самом деле, я думаю, кое-что я узнаю. Мне это уже знакомо. Да, я думаю, что я знаю, какой у Джеффри СДВГ. Я уверен, что уже видел его раньше.

Эндрю: Хорошо, хорошо. Это воодушевляет. И что же это?

Джеффри смотрит выжидающе.

М.: Джеффри, у тебя есть младший брат, правда?

Джеффри кивает.

М.: Как его зовут?

Джеффри: Кристиан.

М.: Я не знаком с твоим братом Кристианом, но у твоего СДВГ тоже есть брат… И вот с ним я знаком. А ты хочешь с ним познакомиться?

Джеффри: Расскажи, расскажи.

М.: Ты знаешь, что такое близнецы?

Джеффри: Да.

М.: Ну, вот я думаю, что у твоего СДВГ есть близнец, и с ним я знаком. Да, я встретился и познакомился с ним прямо здесь, в этой комнате, несколько недель тому назад. Этот близнец делал все то же самое, что и твой СДВГ. Те же самые уловки: он во все врезался, переворачивал флип-чарт, играл в то, что он лошадь, и все везде разбрасывал. Вот так я и узнал, что у тебя за СДВГ. Я уже видел это раньше.

Джеффри уже явно вовлечен в процесс. Бет и Эндрю оба улыбаются, видно, что испытывают облегчение, кивают: «Давай, Майкл, продолжай».

М.: Хочешь увидеть портрет близнеца твоего СДВГ?

Джеффри, потеряв дар речи, только кивает.

М.: Хорошо. Я общался с мальчиком, его имя было немножко похоже на твое. Его звали Джерри. И у Джерри был такой СДВГ, который всех огорчал и все превращал в помойку. Джерри тоже не знал, как выглядел его СДВГ, поэтому ничего не мог с ним сделать, и СДВГ творил что хотел. В любом случае однажды Джерри решил выяснить, как выглядит СДВГ, и нарисовать его. И знаешь, что он сделал?..

Джеффри: Что?

М.: Джерри пришла в голову замечательная идея! Он разбудил себя посреди ночи и как следует рассмотрел СДВГ. СДВГ валялся на диване, задрав ноги, и покуривал сигаретку, фантазируя, чем бы еще насолить Джерри. СДВГ ждал, когда же Джерри проснется, чтобы можно было над ним поиздеваться. В любом случае, пока этот СДВГ не успел впрыгнуть обратно в него, Джерри своим разумом его сфотографировал и на следующее утро нарисовал. Я могу показать тебе, как выглядит СДВГ Джерри, потому что он сделал копию рисунка и для меня. Подожди, я схожу и принесу.

Джеффри, с широко открытыми глазами: Покажи-покажи-покажи!

Бет: Подожди, подожди, Майклу надо сходить и взять этот рисунок.

Майкл выходит из комнаты для консультаций, идет в своей кабинет и приносит большой рисунок СДВГ Джерри, который выглядит просто потрясающе.

М.: Ну-ка, давай посмотрим.

Джеффри хватает рисунок.

М.: Осторожно, осторожно, держи крепче! Кто знает, что здесь будет, если и этот СДВГ вырвется на свободу… Если и твой СДВГ, и СДВГ Джерри будут носиться здесь вдвоем, споются друг с другом, кто знает, что произойдет с этим зданием? Вообще со всем районом?

Эндрю: Нам всем придется отсюда быстро удирать.

Бет: Так что держи покрепче, Джеффри. Давай я помогу.

Джеффри крепко держит рисунок и внимательно его рассматривает.

М.: Однако, Джеффри, я не уверен, что твой СДВГ — точно такой же, что твой СДВГ — близнец вот этого. А нам нужно точно это знать, если мы соберемся что-то с ним делать.

Бет: А как мы можем это выяснить?

Джеффри, с энтузиазмом: Да, да, как мы можем выяснить?

М.: Я не знаю. Я собирался спросить об этом тебя, твоих маму и папу.

Эндрю и Бет взяли руководящую роль и стали придумывать, что же можно сделать, чтобы подтвердить, что эти два СДВГ — близнецы. Хотя Джеффри раз за разом абсолютно отвергал эти предложения, меня лично некоторые из них сильно увлекли. Я попросил разрешения записать их, чтобы потом использовать в своей работе с другими семьями. И внезапно Джеффри в голову пришла его собственная идея.

Джеффри: Я знаю, я знаю!

М.: Что?

Джеффри: Я себя разбужу посреди ночи и сфотографирую СВГ, пока он в меня обратно не впрыгнул! Так я и сделаю!

К этому моменту я уже обнаружил, что Джеффри всегда пропускал букву Д в этом описании. У него был и не СДВГ вообще, а СВГ.

Бет: Отличная идея, Джеффри. Тогда ты сможешь нарисовать рисунок утром и принести сюда, пусть Майкл посмотрит.

Эндрю: Да, отличная идея. Когда ты это сделаешь?

Джеффри: Сегодня! Проснусь внезапно и сфотографирую СВГ. СВГ быстрый, да, но это не важно — я буду быстрее!

М.: Отличный план!

Эндрю: А мы чем можем помочь? Стоит ли нам напомнить Джеффри об этом плане перед тем, как он пойдет спать сегодня вечером?

М.: Я бы посоветовал ничего не говорить и не упоминать об этом, потому что СВГ может услышать и попытается Джеффри перехитрить. Мы же не хотим предупреждать СВГ о планах, которые есть у Джеффри? Они, эти СВГи, хитрые, правда, Джеффри?

Джеффри: А то!

Эндрю: Ну, это уже легче… То есть вы имеете в виду, что мы можем просто сидеть и…

М.: Вот что вы можете сделать. За завтраком вы и Бет можете просто сказать Джеффри: «Ну что, сделал?» Если Джеффри скажет: «Да», — надо это как-то отметить, отпраздновать и помочь ему нарисовать СВГ. Если он спросит: «Что сделал?», вы можете не обращать внимания и сказать ему: «Ничего-ничего». И так можно поступать каждое утро, пока Джеффри не выполнит свой план.

Эндрю: Это просто.

М.: Ну, не очень, потому что хорошо было бы, если бы вы и Бет делали это слаженно. Вы можете даже потренироваться, пока вы здесь, пока еще не ушли.

Бет и Эндрю смеются.

Три недели спустя мы встретились снова, на этот раз при совсем иных обстоятельствах. В приемной было тихо, и я подумал, не опаздывает ли семья на назначенную встречу. Но нет. Джеффри, Эндрю и Бет были на месте, и все смотрели на меня выжидательно. Джеффри что-то держал за спиной, и оно там бумажно похрустывало и шуршало. Мы поднялись на второй этаж, в комнату для консультаций. Джеффри шел немного позади. Бет, Эндрю и я уселись, и только после этого Джеффри вошел. К моему ужасу, внезапно в дверях появился отвратительнейший, ужасный СВГ, который поначалу, казалось, был на свободе.

М., выскакивая из кресла, потрясенно: Что это?! Спасите! Помогите! У меня в комнате СВГ!

Бет: Нет, только не это! Джеффри, на помощь!

Джеффри, внезапно появляясь из-за своего рисунка, с широкой ухмылкой на лице: Облапошил, облапошил!

М.: Уф, какое облегчение. Это ты, Джеффри. Ну, ты меня и напугал… Держи эту штуку крепче, не выпускай.

Джеффри: Я его держу. Все в порядке, я его держу.

Мы вместе изучили СВГ Джеффри и внимательно сравнили его с СДВГ Джерри. Мы оба поняли, что это действительно близнец СДВГ Джерри, но то, что было у Джеффри — мутировавший вариант. «Ниндзя-мутант». Поэтому с ним было сложнее справляться. В это время Джеффри был очень оживлен и рассказывал о том, какие хулиганские выходки задумывал его СВГ и каким образом Джеффри удалось вмешаться, чтобы всех спасти. Это дало мне возможность задавать вопросы о некоторых последствиях жизнедеятельности СВГ.

М.: Ну теперь, когда мы знаем, что же это за СВГ, давай подумаем, что он делал с твоей жизнью… С чего следует начать?

Бет: С чего начать — это хороший вопрос, столько всего рассказать можно! СВГ много всякого делал с нашей жизнью.

Эндрю: СВГ мешал Джеффри в школе, подначивал его, и у Джеффри было много разных проблем. СВГ создавал тебе проблемы в школе, правда, Джеффри?

Джеффри, очень занятый рисованием еще одного портрета своего СВГ: А то!

Эндрю: Из-за СВГ у твоих учителей голова болела, правда, Джеффри?

Джеффри: Ага!

Бет: СВГ еще портил отношения с другими ребятами и втягивал Джеффри в драки, правда, Джеффри?

Джеффри: А то!

М.: Каким образом он портил тебе отношения с другими ребятами, Джеффри?

Джеффри: Ну, они хотят, чтобы я ушел и к ним не лез, был сам по себе.

М.: А что про твоих маму и папу, Джеффри? Встревает ли СВГ между тобой и мамой с папой? Создает ли он вам проблемы?

Джеффри: Еще как!

М.: А какие проблемы?

Джеффри: У тебя от него тоже голова болит, правда, мама?

Бет: Да, точно. А еще я от него устаю.

М.: А про папу что?

Джеффри: Из-за него папа вредничает. Правда, папа?

Эндрю: Это верно. И я не то чтобы доволен собой из-за этого.

М.: СВГ портит отношения Джеффри с его учителями, с другими ребятами и с вами обоими. Что это говорит вам про СВГ?

Эндрю: Может, он подлый?

М.: Джеффри, как ты думаешь, папа прав? СВГ подлый?

Джеффри: Ага, да, подлый. А еще он хулиган и безобразник.

М.: Ты говорил мне, что СВГ хитрый. Расскажи мне больше про его хитрости.

Последовало обсуждение тактик и стратегий, которые использует СВГ, и они были описаны в терминах, понятных и близких Джеффри. Некоторые из последствий этих тактик и стратегий были описаны более детально. В результате возникло основание для подробного рассмотрения планов СВГ на будущее Джеффри. После этого я спросил Джеффри и его родителей, какова их позиция в отношении последствий действий СВГ и его планов на жизнь Джеффри.

М.: Я теперь яснее понимаю, что замышляет СВГ. Он портит отношения между Джеффри, мамой и папой, между Джеффри и другими ребятами, между Джеффри и его учителями. Я теперь знаю, как из-за СВГ Джеффри чувствовал «щекотку в животе», и что СВГ расстраивает маму и папу Джеффри. Еще мне стало понятнее, какие есть виды и планы у СВГ на будущее Джеффри. СВГ хочет быть единственным другом Джеффри, единственным товарищем по играм, чтобы Джеффри принадлежал только ему.

Эндрю: Это первый раз, когда мы перечислили все сложности, которые СВГ нам создавал…

Бет: Правда же, это первый раз, когда мы сумели как следует рассмотреть, что затевает СВГ?

Джеффри: Да!

М.: Ну и как вам это все? Я имею в виду, вы согласны с тем, что затевает СВГ?

Бет: Ни в коей мере! Меня это совершенно не радует.

Эндрю: И меня тоже. Мы хотим нашу семью у СВГ отобрать, правда, Джеффри?

Джеффри: Да, мы же хотим семью. Правда, папа?

М.: А что насчет тех планов, которые есть у СВГ на будущее Джеффри, как насчет намерения СВГ стать его единственным другом и товарищем по играм? Джеффри, ты согласен следовать этим планам?

Джеффри: Нет, ни за что.

Бет: Из-за этих планов Джеффри может стать очень несчастным, а он же этого не хочет, правда, Джеффри?

Джеффри: Конечно, не хочу!

М.: Значит, в этой комнате нет никого, кто рад тому, что замышляет СВГ?

Джеффри: Нет, кое-кто есть.

М.: Кто же это?

Джеффри: СВГ очень рад тому, что он замышляет!

Джеффри, Бет, Эндрю и я — мы все смеемся.

М: Хорошо. Я так понимаю, что помимо него самого, в этой комнате больше нет никого, кто был бы рад тому, что замышляет СВГ, и никто не хочет подчиняться его планам и подыгрывать ему?

Бет: Это верно.

Джеффри: Никоим образом!

М: Ну, здесь у нас есть согласие. Договорились. Теперь я бы хотел узнать все, что вы можете мне рассказать, чтобы я лучше понял, почему вам не нравится то, что замышляет СВГ, почему планы СВГ на будущее Джеффри вам не по душе.

По мере того как наша беседа продолжалась, я узнал о том, каких отношений хотели бы Джеффри и его родители и что, собственно, портил СВГ, к каким отношениям с другими детьми и учителями стремился Джеффри. Я узнал также о некоторых планах самого Джеффри на свое будущее, и они совсем не совпадали с тем, о чем мечтал СВГ. В ходе этого разговора Эндрю и Бет отметили, что впервые услышали, как Джеффри формулирует идеи о том, чего бы ему хотелось в жизни.

К концу этой встречи мы были увлечены разговором о том, какого рода инициативы могут быть доступны Джеффри и его родителям, чтобы перехитрить СВГ. Это были инициативы, соответствовавшие намерениям, обозначенным ими при пересмотре неудовлетворенности влиянием СВГ. Джеффри внес семь предложений и заявил, что намерен поставить СВГ на место. Он хотел, чтобы СВГ оставался его особым другом, но не желал отступать и позволять СВГ управлять его жизнью.

На третьей встрече я узнал, что Джеффри достиг определенного успеха, реализуя две из предложенных им инициатив. Я расспросил семью про эти инициативы, а также про знания и умения, которые продемонстрировал Джеффри, и они стали более видимыми для всех. Джеффри, очевидно, гордился тем, что его знания и умения были признаны, а также тем, каким образом он их применил, чтобы реализовать свои планы на собственную жизнь. Бет и Эндрю способствовали реализации инициатив тем, что создавали для них благоприятные условия. Они также вполне успешно следовали собственным предложениям о дальнейшем развитии отношений друг с другом и с Джеффри.

Я встречался с этой семьей еще шесть раз на протяжении трех месяцев, и за этот период Джеффри и его родители существенно развили способность предотвращать вредоносные последствия деятельности СВГ. Они также стали больше действовать в соответствии с тем, что было для них важно. Бет и Эндрю встретились с учительницей начальной школы, где учился Джеффри, объяснили ей свой новый подход к СВГ, и она помогла создать благоприятные условия для того, чтобы этот подход имел успех и в условиях школы.

Позже я позвонил им, чтобы спросить, как дела, и узнал, что все идет по плану. Хотя иногда СВГ «устраивал дискотеку», однако Джеффри гораздо лучше удавалось откликаться на усилия родителей, направленные на то, чтобы помочь ему пережить кризисы. Он научился лучше предсказывать последствия собственных действий, стал успешнее ладить с другими детьми. По словам учительницы, Джеффри удается лучше сосредотачиваться на занятиях и он больше готов сотрудничать с другими детьми и с учителями в классе.

Оглавление

Вводная статья

Предисловие к русскому изданию

Благодарности

Введение

Глава 1. Экстернализующие беседы

Глава 2. Пересочинение — (вос)создание авторской позиции (re-authoring)

Глава 3. Восстановление участия (re-membering)

Глава 4. Церемонии признания самоопределения (работа с внешними свидетелями) (definitional ceremony)

Глава 5. Беседы, высвечивающие уникальные эпизоды

Глава 6. Простраивание опор (scaffolding)

Заключение

Послесловие к русскому изданию

Рекомендуемая литература

Библиографические источники

Предисловие

ВВОДНАЯ СТАТЬЯ

Нарративная практика — относительно молодой подход, стартовой точкой в его истории можно считать 1990 год, когда издательство «Нортон» решило переиздать книгу Майкла Уайта и Дэвида Эпстона “Literate Means to Therapeutic Ends” (что в буквальном смысле значит «Грамотные средства достижения терапевтических целей») под названием “Narrative Means to Therapeutic Ends” («Нарративные средства…»). В основе этого подхода лежит метафора нарратива, или истории (последовательности — не обязательно линейной — событий во времени, объединенных темой или сюжетом), основная форма работы — беседа.

Двадцать лет спустя, в 2010 году, в мире насчитывается больше 50 000 человек, прошедших обучение нарративной практике и использующих ее в самых разных контекстах: в работе с беженцами, с людьми, пережившими насилие и травму, с людьми, страдающими от психических болезней, и их близкими; в тюрьмах, в школах, в хосписах и больницах; в чрезвычайных ситуациях, в телефонном консультировании, в частной практике; с отдельными людьми (взрослыми и детьми), с семьями, группами и сообществами. Проводятся международные конференции, издаются книги и журналы на различных языках. Нарративное сообщество живет и развивается; нарративная практика с энтузиазмом воспринята во многих странах, в частности, прокладывающих свой собственный путь (например, на постколониальных территориях), поскольку она помогает выстроить работу как в гармонии с традиционными ценностями и обычаями местной культуры, так и с учетом глобализации и мультикультурализма.

Что же привлекает людей — и практикующих специалистов, и тех, кто обращается за помощью, — в нарративном подходе? В первую очередь то, что он не патологизирует людей, не утверждает, что проблемы — «в людях» или «в семье», и чтобы справиться с ними, необходимо «бороться с собой». В ходе работы люди освобождаются от парализующего влияния стыда, вины и отвращения к себе и могут взять больше ответственности за свои поступки. Проясняются смыслы, ценности, намерения, мечты, умения и возможности людей, прослеживается история их возникновения и развития. В результате у человека формируется «безопасная территория идентичности», он может взглянуть на свою жизнь с ресурсной позиции, дистанцироваться от непосредственно переживаемого опыта, в частности, травмирующего, и совершать осознанный выбор, меняя свою жизнь в желаемую сторону.

При работе в русле нарративного подхода люди, обратившиеся за помощью, не оказываются изолированными от других в своем страдании. В центре внимания оказывается сообщество, группа людей, объединенных общим опытом и общей заботой. Если допустить, что проблемы — не «в людях», а в социально-культурном контексте, то становится очевидным, что ни одна проблема не уникальна, всегда есть другие люди, обладающие опытом ее преодоления. Специалисты, практикующие в нарративном подходе, уделяют особое внимание формированию сообществ заботы, сообществ, которые будут признавать и поддерживать предпочитаемую человеком историю, ведь любая история реальна ровно в той степени, в какой в нее верят.

В фокусе внимания нарративного подхода — взаимосвязь представлений человека о себе, о способности влиять на свою жизнь, авторской позиции по отношению к собственной истории, с одной стороны, и социальных (культурных, экономических, политических) факторов — с другой. Многие проблемы, с которыми сталкиваются люди, являются результатом всепроникающей практики сравнения себя и других с нормами и эталонами достойной, успешной жизни, принятыми в различных социальных группах. Нарративные консультанты делают видимым воздействие на людей этих «нормативных суждений», часто заставляющих людей чувствовать себя неадекватными, несостоявшимися, никчемными, «не дотягивающими», и помогают людям создавать и реализовывать свои собственные уникальные траектории развития, собирая вокруг себя единомышленников. Именно поэтому нарративная практика весьма популярна среди представителей меньшинств, подвергающихся дискриминации по этническому, религиозному, расовому признаку, в силу инвалидности, сексуальной ориентации и т.п.

Нарративная практика — это, если пользоваться термином Л.С. Выготского, работа в зоне ближайшего развития: партнерство и сотрудничество терапевта и человека, обратившегося за помощью, которое, основываясь на уже имеющихся у человека знаниях и умениях, позволяет перейти от знакомого и привычного к тому, что возможно. Консультант, работающий в нарративном подходе, не занимает позицию «эксперта по содержанию жизни» клиента, не выносит суждений о «правильности» или «неправильности» его поступков. Он берет на себя ответственность за процесс терапии или консультирования, занимая тем самым влиятельную позицию, но в центре, в фокусе внимания оказываются не знания и умения терапевта, а знания и умения человека, с которым ведется работа. Нарративный консультант лишь задает вопросы, которые способствуют выстраиванию желаемого, предпочтительного для человека, направления жизни. Это происходит за счет все более полного, насыщенного, многогранного описания предпочитаемой истории человека. В ней есть место индивидуальности человека, она включает в себя сложности и противоречия, чаяния и надежды, все то, что человек любит, во что верит и что готов отстаивать.

Во время обучающих программ Майкла Уайта не раз просили дать «ориентировочную основу действия» терапевта: нечто, что могло бы помочь начинающему нарративному консультанту понять, какие вопросы можно задавать, находясь в той или иной точке беседы. Майкл пересмотрел десятки видеозаписей своей работы и выделил последовательности вопросов, приводившие к терапевтическим изменениям. Так появились «карты нарративной практики». Тем не менее он всегда говорил о том, что нарративный подход не исчерпывается «картами», что основой работы являются мировоззрение и этическая позиция терапевта, а вопросы формулируются «к случаю», с учетом контекста. Он приглашал участников семинаров провести несколько десятков сессий, записать их на видео, пересмотреть и выделить, какие именно вопросы в работе данного конкретного терапевта приводят к изменениям. «Именно пытаясь копировать, мы создаем нечто оригинальное…». Майкл очень любил повторять эти слова антрополога Клиффорда Гирца.

В этой книге, вышедшей на английском в 2007 году, Майкл обобщил более чем двадцатилетний опыт работы. В 1970-х годах он работал сначала чиновником в сфере социальной защиты, а затем — социальным работником в психиатрическом отделении детской больницы, ответственным за работу с семьями. В течение нескольких лет он был главным редактором Австралийского журнала семейной терапии. В 1983 году они с супругой, Шерил Уайт, открыли независимый терапевтический центр, получивший название «Далвич-центр», ко-директором которого Майкл был до конца 2007 года. Он много работал с семьями, с людьми, страдающими от психических заболеваний, с теми, кто совершает насилие, участвовал в работе комиссии по расследованию случаев смерти в заключении, помогал проводить собрания в сообществах австралийских аборигенов, сотрудничал с работниками реабилитационного лагеря для детей, осиротевших в результате эпидемии СПИДа в Зимбабве, и пр. В январе 2008 года он создал «Аделаидский центр нарративной практики», с которым связывал много надежд и ожиданий… В начале апреля 2008 года Майкл умер. Ему было 59 лет.

В России нарративная практика появилась на рубеже века, вначале — в рамках обучающих программ по системной семейной терапии. В настоящее время проходят краткосрочные и длительные обучающие программы, нарративные консультанты работают в частной практике и в психологических центрах, сотрудничают с правозащитными, образовательными и волонтерскими организациями. С 2004 года в Россию регулярно приезжают специалисты из международного сообщества и проводят семинары и тренинги. В 2005 году в Москву по приглашению Наталии Савельевой приезжал и Майкл Уайт. Он очень поддержал растущее нарративное сообщество в России. Черновой перевод этой книги был мной закончен (и набран Натальей Татариновой) в конце марта 2008 года. Майкл собирался написать предисловие к русскому изданию… но не успел. Это первая книга Майкла, изданная на русском языке, позволяющая ему продолжать делиться знаниями и умениями с теми, кому интересно, — не в пересказах, а от первого лица. Если бы Майкл мог сейчас стоять рядом с вами, заглядывая в этот текст, он был бы очень рад, что книга теперь доступна русскоязычным читателям. Он очень надеялся, что вы найдете здесь для себя что-то полезное и интересное — как в описании теоретических основ нарративного подхода, так и в многочисленных расшифровках терапевтических бесед.

Дарья Кутузова, нарративный консультант, переводчик, работник архива Майкла Уайта в Далвич-центре


ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Девять лет назад мы с семьей отправились в короткое путешествие с Майклом Уайтом на четырехместном одномоторном самолете. Майкл очень любил летать, а я — нет. Самолет показался мне крохотным, и я пришла в ужас. Майкл с таким энтузиазмом приглашал нас, и я согласилась — ради него, но, залезая в кабину, совсем не была уверена, что приняла мудрое и благоразумное решение. Я успокоилась и стала доверять Майклу как пилоту, когда увидела у него в руках блокнот. В ангаре Майкл выглядел совершенно так же, как у себя в кабинете, когда проводил консультации. Во время его терапевтической работы я была свидетелем того, насколько он внимателен к деталям, скрупулезен в ведении записей, как он откликается на происходящее. Создавалось впечатление, что как пилот он использует все те же умения. Перед взлетом он обошел вокруг самолета, проверяя все по очень подробному списку и ставя галочки: пропеллер, шасси, закрылки, руль направления, элероны, и многое другое, что я даже не знаю как называется. Он уделял много внимания деталям, щупал, рассматривал, прислушивался, чтобы убедиться, что самолет действительно готов к взлету. Уже в кабине, надев наушники, он связался с диспетчерами аэропорта и записал их ответы. Когда я увидела, что Майкл и здесь делает записи, я поняла, что нахожусь в надежных руках.

Прежде чем мы отправились в путь, Майкл показал нам карту и наш маршрут, но это не мешало ему обращать внимание и комментировать те виды, которые нам открывались, и меняющиеся погодные условия. Следование маршруту не мешало Майклу получать удовольствие от полета и заботиться о том, чтобы нам тоже было весело и интересно. Он посадил нашу дочку Лили, которой тогда было три года, на одно из передних сидений, надел на нее наушники и заявил, что Лили — первый пилот, а он — второй пилот. Фотография этих двух пилотов в кабине самолета до сих пор украшает наш холодильник — и наши воспоминания.

Книга «Карты нарративной практики» дает нам всем возможность снова и снова отправляться в путешествия с Майклом Уайтом. И, как в любых путешествиях с Майклом, здесь есть много такого, чему можно порадоваться и чему поучиться. Увы, это его последняя книга. Но несмотря на то, что он написал ее последней, я убеждена, что знакомиться с идеями Майкла нужно начинать именно с нее. В этой книге обобщен опыт более чем двадцати лет работы, изложены основные идеи, придавшие облик нарративной терапии, а также самые свежие версии применяемых методов и практик.

Работа в нарративном подходе никогда не бывает статичной; тем более это верно для работы Майкла. Я осознала это впервые в 1992 году, когда несколько энтузиастов нарративной терапии из Канады и США собрались на двухдневный семинар. Мы обсуждали сложные моменты в своей консультативной практике и в преподавании. Мы работали как команда с несколькими людьми, обратившимися за консультацией. Однако отклик рефлексивной команды после первой же консультации не прошел гладко, возникли трения. После, во время обсуждения, наши коллеги из Сан-Франциско объяснили нам, как должна работать рефлексивная команда. Наши коллеги из Джексона, штат Миссисипи, яростно воспротивились такому объяснению и описали, как их учили действовать в рефлексивной команде. Мы с Джином Комбсом, моим мужем, приехали из Чикаго и настаивали на формате работы команды, отличавшемся от уже представленных. Обдумывая эту ситуацию впоследствии, я поняла, что все мы учились у Майкла в разные годы и могли бы нарисовать карту изменения его идей и практических приемов. Он делился идеями в Сан-Франциско, и люди стали работать в точном соответствии с его тогдашними словами. Но сам Майкл уже так не работал, он пошел дальше, оттачивая и развивая свои идеи и методы работы; в Джексоне он учил одному, а в Чикаго — уже немного другому. Читая эту книгу, вы обнаружите, что Майкл перестал использовать термин «рефлексивная команда». Вместо этого он теперь говорит о «работе с внешними свидетелями» и «церемонии признания самоопределения». Отличаются не только названия, отличается и сама работа.

Нарративная терапия постоянно растет и развивается, и очень удачно, что в этой книге представлены все основные методы и приемы работы в том виде, в каком Майкл использовал их в последние годы. Но я надеюсь, дорогой читатель, что вы будете учиться на наших ошибках и, освоив идеи и карты, позволите способам работы развиваться в соответствии с вашим контекстом. Эта книга — замечательное руководство для поиска своих методов работы.

Я ее очень люблю, в частности, потому, что она предлагает гораздо больше, чем просто карты нарративной практики, хотя карты, в ней, конечно, есть. А еще в ней есть описания терапевтических взаимоотношений, расшифровки бесед, комментарии к ним, изложение идей и иллюстрации к этим идеям. Эта книга представляет собой полиисторийный рассказ о нарративной практике.

Расшифровки бесед — крайне важное дополнение к картам, а карты — очень важное дополнение к беседам. Я говорю об этом потому, что рабское следование какой бы то ни было терапевтической карте может привести к тому, что в ходе беседы мы упустим возможности движения в значимых направлениях. Следование карте ценой игнорирования того, что действительно волнует людей, обратившихся за помощью, может нанести непоправимый ущерб терапевтическим взаимоотношениям. В то же самое время, когда те, кого интересует нарративная терапия, смотрят видеозаписи консультаций Майкла (или читают расшифровки бесед), они часто настолько увлекаются звучащими там историями людей, что перестают обращать внимание на вопросы, задающие направление беседе и способствующие именно такому изложению историй. И тогда работа Майкла выглядит как волшебство, как чудо. А непосвященные не в состоянии творить чудеса. Расшифровки бесед и комментарии к ним позволяют нам стать свидетелями того, насколько отзывчив Майкл в работе с людьми, как заботливо он подбирает слова, как он решает, кого о чем спросить, как он настойчив в отношении определенных вопросов. Эти особенности его работы из карт неочевидны. Карты помогают нам проследить направление работы, чтобы мы не увязли в деталях. Карты — руководство для изучения нарративных практик. Сочетание карт, расшифровок бесед и комментариев делает эту книгу прекрасным учебным материалом.

Всякий раз, когда мне выпадало счастье пообщаться с Майклом или почитать его тексты, для меня открывались новые территории и пространства. Я имела обыкновение писать ему «обвинительные» е-мэйлы, жалуясь, например, на то, что я «перечитывала его статью шестилетней давности, обнаружила, что в ней он уже украл идею, пришедшую мне в голову только что, и очень расстроилась». Что я хочу этим сейчас сказать? Сколько бы раз я ни перечитывала работы Майкла, я всегда находила для себя что-то новое. Надеюсь, что вы тоже будете с удовольствием читать и перечитывать эту книгу.

Джилл Фридман, Эванстон, Иллинойс, США

Благодарности

Некоторое время тому назад представители издательства WW Norton обратились ко мне с предложением написать книгу, которая послужила бы введением в нарративную практику, но также была бы интересна и познавательна для тех читателей, которые уже хорошо знакомы с этой тематикой. Я очень обрадовался и приступил к работе. И вот теперь, три года спустя, книга завершена! Я бы хотел поблагодарить хотя бы некоторых людей, чья поддержка сделала возможным это свершение.

Во-первых и в-главных, спасибо Шерил Уайт, которая верила в возможность появления этой книги еще задолго до того, как было написано первое слово. Она ободряла меня на всем протяжении процесса работы. Во-вторых, я хотел бы поблагодарить Дэвида Денборо за неослабевающий интерес к этому проекту, за то, с каким энтузиазмом и воодушевлением он давал отклик на черновые версии глав. Без Шерил и Дэвида эта книга не состоялась бы.

Также я благодарю Сьюзен Монро, которая и предложила мне написать эту книгу, когда работала редактором в издательстве WW Norton, и Дебору Малмут за поддержку и внимание к черновым версиям глав. Их уверенность в том, что такая книга возможна и нужна, поддерживала мои усилия на этом пути.

Спасибо Кейси Рёбл за ее редакторско-корректорскую работу. Для меня всегда был важен живой интерес Кейси к рукописи и ее замечания — вдумчивые, заботливые, — которые позволили существенно улучшить текст.

Введение

Эта книга посвящена в первую очередь картам нарративной практики. Почему картам? Потому что лично меня всегда увлекали и восхищали иные миры. Я вырос в простой семье в рабочем районе. И несмотря на то, что доступ к другим жизненным мирам был ограничен, они всегда очень интересовали меня. Когда я был маленьким, именно карты позволяли мне мечтать об иных мирах и в воображении переноситься в иные пространства.

Когда мне исполнилось десять лет, мне подарили велосипед. Это был великий дар. Пока еще ни один подарок не мог сравниться с ним по значимости (до сих пор я чувствую себя неуютно, если под рукой нет велосипеда). Велосипед стал средством для реальных путешествий по иным мирам. Я ориентировался по картам, и мы вместе с младшим братом, друзьями и нашим псом Принцем целыми днями катались по сопредельным нашему району мирам, восхищавшим меня… но я едва ли мог прикоснуться к их поверхности.

Я до сих пор помню удивление, которое испытал, когда случайно впервые заехал в район, где жили состоятельные люди. Это место было так похоже на «американскую мечту» 50-х, знакомую мне по радиорекламе, уличным плакатам и немногим журналам, на которые мне удалось «наложить лапы».

Наиболее значимое путешествие за пределы моего родного мира состоялось, когда мне было тринадцать. Отец купил «хорошую» машину, мы собрались и всей семьей отправились в самую потрясающую поездку в нашей жизни — по южной части штата Южная Австралия, к востоку, в штат Виктория. Мы проехали по Великой Океанской Дороге до самого Мельбурна, останавливаясь на ночевки в кемпингах. Я был совершенно не готов к необъятности мира, открывшегося мне во время путешествия. Я увидел такие географические ландшафты и территории жизни, которые не мог прежде даже вообразить, пережил поразительные приключения, которые до сих пор живы в моей памяти.

Каждый вечер при свете керосиновой лампы я склонялся над картами, предвкушая будущие приключения, и это существенно обострило мою восприимчивость, сделало более открытым для впечатлений во время путешествия. Насколько я помню, у нас не было какой-то специальной цели на каждый день — был просто набор возможных направлений; путь к этим возможным целям также не был расписан заранее. Мы просто стремились найти самые живописные дороги, обнаружить самые красивые места.

Странствия по мирам, сопредельным нашему району, и памятное путешествие из Аделаиды в Мельбурн по южному берегу Австралии, — все это уже далеко в прошлом. Но и по сию пору возможность склониться над картой и внимательно рассмотреть ее приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Это касается как путешествий, связанных с работой, так и подготовки к полетам — иногда я летаю над Австралией на легких самолетах «Сессна» и «Пайпер». Неослабевающее восхищение географическими картами побудило меня использовать метафору «карты» в работе с людьми, обращающимися ко мне по поводу разных проблем и забот. Когда мы садимся и начинаем беседовать, я понимаю, что мы отправляемся в путешествие, направление и маршрут которого не могут быть точно известны заранее. Я знаю, что скорее всего мы откроем необыкновенно красивые пути к неизвестным пока целям. Я знаю, что по мере приближения к конечному пункту нашего путешествия мы будем входить в миры иного опыта.

И я знаю, что приключения, которые ждут нас на этом пути, будут не просто подтверждением уже известного — это экспедиции в область того, что людям вообще возможно узнать о своей жизни. Новизна возможного проявляется по-разному. Например, в ходе терапевтических бесед люди переформулируют свои цели, неожиданно для себя видят новые задачи, начинают стремиться к таким изменениям, которые изначально невозможно было бы предсказать. В начале беседы человек может заявить о желании стать более независимым, но в ходе самой беседы отказаться от этой цели ради того, чтобы более полно и открыто принять этику партнерства в своей жизни. Например, двое могут изначально заявить о желании преодолеть различия позиций в отношениях, но потом в ходе терапевтической беседы заменить эту цель задачей признания различий и с радостью принять их.

Карты, представленные в книге "Карты нарративной практики: введение в нарративную терапию", являются, как и любые другие карты (например, географические), специально сконструированными средствами ориентировки, к которым можно обращаться во время путешествий. В случае психотерапии это совместные путешествия с людьми, решившими обратиться за помощью по поводу сложных ситуаций и проблем в жизни. Карты могут помочь нам найти путь к конечным пунктам, которые изначально невозможно было бы точно указать, по траекториям, которые невозможно точно спланировать заранее. Они способствуют осознанию разнообразия дорог, которые могут привести к желаемым целям: их можно разметить на карте — и тогда они станут более знакомыми и понятными. На семинарах люди часто просили меня придумать что-нибудь, чтобы разработанные мной терапевтические техники стали прозрачнее, понятнее. Я принял эту просьбу близко к сердцу — так появились карты нарративной практики и книга, которую вы сейчас держите в руках. Хочу подчеркнуть, что мои карты — всего лишь один из возможных вариантов вспомогательного ориентировочного средства. Они не являются «истинным» и «верным» руководством по нарративной практике, чем бы ее ни считали.

Будучи автором этих карт, я бы хотел подчеркнуть, что не использую их для «надзора» за терапевтическими беседами. Терапевтической беседой невозможно жестко управлять. Я не планирую заранее, что буду говорить людям в ответ на их слова до того, как слова прозвучат, — каждая реплика определяет последующую. Карты нарративной практики тем не менее, помогают мне откликаться на рассказы и истории так, чтобы для людей открывались возможности исследовать доселе «заброшенные», игнорируемые территории их жизни. В результате люди могут совершенно по-новому взглянуть на сложные ситуации и жизненные проблемы.

При помощи карт удается лучше сформулировать терапевтические вопросы, и люди неожиданно обнаруживают, что им интересно новое понимание событий собственной жизни. Людям становятся любопытны те аспекты жизни, те территории идентичности[1], на которые они раньше не обращали внимания, которые не замечали. Иногда они начинают испытывать благоговение перед собственными ответами на сложные ситуации, вызовы бытия. Я убежден, что карты помогают формулировать такие терапевтические вопросы, которые способствуют насыщенному описанию историй самих терапевтов об их работе и жизни в целом, а это может быть источником вдохновения. По крайней мере для меня это верно.

На семинарах меня иногда спрашивают, почему карты терапевтической практики необходимы. На это я отвечаю, что они вполне «обходимы» — можно обойтись и без них. Однако я убежден, что все мы, проводя терапевтические беседы, чем-то руководствуемся; достаточно часто эти руководящие идеи рассматриваются нами как нечто само собой разумеющееся. Они становятся как бы невидимыми и недоступными для критического рассмотрения. Я считаю, что подобная ситуация таит в себе опасность: мы можем начать некритично воспроизводить то, что нам знакомо и привычно в терапевтической практике, — вне зависимости от того, как это влияет на людей, которые обращаются к нам за помощью. Это важно. В то же время я прекрасно осознаю, что метафора карты и путешествия подходит не всем. Вокруг нас — целый мир разнообразных метафор, которые могут быть использованы для описания психотерапевтической практики. Если кто-то вложит время и силы и переведет принципы и практические приемы, описанные в этой книге, на язык других метафор, я буду рад и очень ему (или ей) благодарен.

Психотерапевты, незнакомые с представленными здесь картами, могут поначалу счесть их нескладными, неестественными и «неспонтанными». Этого и следует ожидать. Когда мы вступаем на новые территории терапевтической беседы, знакомство с ними может занять значительное время. Время требуется для того, чтобы как следует освоить новые навыки. Все дело в практике, практике и еще раз практике.

Интересно, что мы ощущаем себя наиболее спонтанными в тех сферах жизни, в которых у нас больше всего опыта и навыков. Как и в случае с талантливыми импровизаторами-музыкантами, хорошая импровизация в терапевтической беседе основана на дотошном, упорном внимании к развитию терапевтических навыков. Всегда есть куда расти.

Для меня моя работа — это бесконечное ученичество. Я знаю, что никогда не прибуду в какую-то конечную точку, где буду полностью удовлетворен тем, что сделал для повышения эффективности беседы. Я не смогу сказать: «Если бы у меня была возможность провести эту — или любую другую — терапевтическую сессию заново, я ничего бы в ней не изменил». Подобное признание не обесценивает мое участие в этих беседах и не лишает меня удовольствия от работы. Оно, скорее, позволяет сохранить рефлексивную перспективу, критический взгляд на то, что я делаю как терапевт.

Возможность отправиться в путешествие в неведомое с картой в руке каждый раз разжигает во мне очень приятное чувство предвкушения. Я надеюсь, что в этой книге мне удалось донести до вас, читатель, те чувства восторга и увлеченности, которые я постоянно испытываю в наших путешествиях во время терапевтических бесед. Я надеюсь, что представленные здесь карты окажутся полезными в ваших собственных исследованиях терапевтической практики.



[1] «Территории идентичности» — Майкл Уайт часто использовал для описания идентичности географические, пространственные метафоры, а термин «территория» также отсылает нас к трудам Жиля Делеза, которые во многом вдохновляли Уайта. — Прим. перев.


Заключение

Написание этой книги было для меня своего рода путешествием. Я отправился в путь с намерением свести воедино результаты своих исследований терапевтической практики за прошедшие двадцать с лишним лет. Я надеялся, что сумею сделать это таким образом, чтобы успешно представить особенности этих исследований, сделать их живыми и наглядными. Я стремился передать дух этих изысканий — таким образом, чтобы читатели смогли найти точки их непосредственного приложения к своей повседневной терапевтической практике. Я также хотел познакомить читателей с некоторыми из детей и взрослых, женщин и мужчин, с которыми я встретился в ходе консультаций, и показать, какие насыщенные беседы происходили между нами.

Писать книгу — дело большое, и поначалу, надо сказать, пугающее. Я начал с чистого листа; у меня был примерный план — и много-много надежд и упований. Вскоре я обнаружил, что в голове у меня толпится множество идей, которые не хотят аккуратно изливаться на бумагу, и это привело меня в те края, куда на письменном слове не доберешься… Я исследовал множество путей и способов выражения того, что хотел сказать; некоторые из них я впоследствии забросил, а по некоторым прошел до конца — в предпочитаемых направлениях. Бывали периоды, когда я оказывался в тупике и ломал голову над тем, как же двигаться дальше. Бывали моменты, когда вдохновение несло меня, как попутный ветер, прямо к цели, и у меня захватывало дух. Бывали и случаи, когда я балансировал на краю обрыва — готов был оборвать свои труды, заключив, что цели мои слишком широки, забросить куда подальше свой план и постараться скорее завершить путешествие. Но все же я не сошел с дистанции и теперь вдруг с удивлением обнаруживаю, что оказался на последней странице этой книги.

Я пришел к этой странице с чувством, подобным тому, что нередко посещает меня, когда я приближаюсь к финишу после долгой езды на велосипеде по холмам. К этому моменту все подробности пути запечатлелись в моей памяти, и стереть их оттуда невозможно. Я испытываю облегчение оттого, что самые сложные испытания уже позади — крутые подъемы, капризы погоды — и продолжаю наслаждаться скоростными спусками и гонкой по равнине в цепочке друзей. И в тот момент, когда я пересекаю финишную прямую, я всегда испытываю особую радость, и мне не важно, каким по счету я прибыл.

Но прежде чем я пересеку линию финиша в этой книге, я хочу сказать еще несколько слов благодарности. Во-первых, я хочу поблагодарить всех людей, которые решили внести свой вклад в создание этой книги, позволив использовать их слова и истории, — иначе это была бы не книга, а собрание расплывчатых идей о терапевтической практике. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько я вам признателен. Во-вторых, я хочу поблагодарить всех тех, кто когда-либо обращался ко мне за консультацией. Я считаю, что вы были моими полноправными партнерами в исследованиях, результаты которых представлены в этой книге. В ходе терапевтических бесед я то и дело спрашиваю у тех, кто обращается за консультацией, какие направления разговора ведут их в предпочитаемую сторону, а какие — нет; а в завершение терапии мы обсуждаем, что было полезно для решения проблем, а что — нет. Подобная обратная связь определила форму моей работы и была просто незаменима при разработке идей и карт, представленных в книге. Я от всего сердца благодарю вас — за все, что вы внесли в мою работу и в мою жизнь. Я всегда помню об этом.


Послесловие к русскому изданию

Удивительно и радостно узнать, что «Карты нарративной практики» оказались так быстро переведены на русский язык. Я знаю, что будь Майкл жив, он бы обязательно сказал мне (потому что он столько раз уже говорил что-то похожее): «Дэвид, ну разве ты мог бы поверить, когда мы только отправлялись в это путешествие, что «Карты» будут переведены на русский и опубликованы в Москве?..» Ну и, конечно, я бы в ответ сказал: «Да ни в жизнь!» И мы бы посмотрели друг на друга и закачали бы головами в изумлении…

Майкл был очень скромным человеком, как говорится, «без претензий». Его смерть вызвала шок, горе и скорбь у огромного числа людей. Многие любят и глубоко уважают его; люди собираются на мемориальные встречи в Эквадоре, в Южной Корее, в России и Южной Африке. Я уверен, что, каково бы ни было послесмертие, из которого Майкл смотрит сейчас на это все, он, как было всегда, испытывает смущение и неловкость. Однажды Майкл сказал мне, что больше всего на свете боится агиографии. Мне тогда пришлось пойти и посмотреть в словаре, что значит это слово…

А значит оно «жития святых». Майкл боялся, как бы описание его жизни не превратилось в агиографию. Я знаю, что многие уважают желания и предпочтения Майкла и либо вообще молчат о том, каким он был, либо говорят об этом так, чтобы он не слышал. Я раньше поступал именно так. Когда Майкл слышал, что его называют «одним из величайших психотерапевтов современности», его передергивало. Однако книги, автором или соавтором которых был Майкл, были проданы (оцениваю прикидочно) общим тиражом больше 100 000 экземпляров, на двенадцати языках.

Теперь, когда Майкл не может подвергать цензуре то, что мы о нем говорим, я бы хотел дать краткий очерк его работы — в духе почтительности и празднования. Майкл ввел слово «почтить» (to honour) в обиход психотерапии, и оно стало расхожим выражением. Я не знаю никого, кто был бы настолько же, как Майкл, готов почтить других людей, их жизнь, вклад и достижения. Позвольте мне в качестве примера привести одну из тысяч историй, которые я мог бы рассказать о нашей дружбе. Майкл был велосипедистом получше многих спортсменов-профессионалов. Сила и выносливость его не уступали яростной целеустремленности. В возрасте слегка за пятьдесят Майкл впервые принял участие в триатлоне. Он соревновался с двадцатилетними полупрофессиональными спортсменами и в заплыве пришел первым. Потом мы ехали на велосипедах от уровня моря в Аделаиде до вершины горы Лофти — это 750 метров над уровнем моря, — и Майкл проехал дистанцию за полтора часа. Я прибыл позже, то есть значительно, гораздо позже, что неудивительно. Майкл всегда дожидался меня, когда мы с ним вместе катались. Встречал меня радостно, как будто это я прибыл первым, и говорил: «Надо же, как ты здорово ездишь! Так медленно, в ровном темпе… Надо бы и мне так научиться!» Постороннему человеку такая фраза показалась бы издевательством, но те, кто хорошо знал Майкла, поймут, что он был абсолютно серьезен. Он действительно хотел научиться ездить так, как я, даже если это ухудшило бы его результаты во временнóм зачете.

Поэтому сегодня я бы хотел рассказать о Майкле, не принимая во внимание его пожелания, не принимая во внимание то, что он всегда держался как бы в стороне от своей находчивости — и от своего волшебства, иначе назвать это порой было невозможно.

В начале 90-х годов Майкл и я преподавали в Университете им. Джона Ф. Кеннеди, неподалеку от Беркли, Калифорния. И вот мы с коллегами как-то подумали, что по объему опубликованных работ Майкл уже давно заслужил докторскую степень. Не спросив Майкла, мы подали документы на присвоение ему этой степени. Он получил степень доктора гуманитарных наук (doctor of human letters, D. Litt.) в 1996 году. Я был там в тот день, когда это случилось. Майкл, как всегда, благодарил нас, но вел себя весь день так, будто ему в сандалию попал острый камешек. А может быть, даже и в обе сандалии сразу. Я до сих пор не понимаю, правильно ли мы поступили тогда. Есть ощущение, что благодарил нас Майкл больше из вежливости, признавая, что мы «хотели как лучше».

Я считаю, что Майкл был философом-любителем. Здесь я употребляю слово «любитель» не в значении «непрофессионал», а в значении «человек, который с любовью взращивает нечто в свободное время». Каждый раз, когда я думаю об этом, меня поражает, как такой «любитель» повел за собой психотерапевтический мир и иже с ним в то, что Джон Маклеод обозначил следующим образом: «…В большей или меньшей степени они соглашаются с тем, что терапия — это процесс больше социальный, нежели психологический. Они видят культурно-исторический сдвиг смысла и практики терапии…» Меня всегда увлекал и захватывал искренний восторг Майкла по поводу разнообразных идей, будораживших или ставивших с головы на ноги всякие само собой разумеющиеся установления, идей, открывавших возможность реализации таких способов жизни, о которых раньше и помыслить-то было трудно.

Вначале Майкл читал работы известного возмутителя спокойствия Грегори Бейтсона, но идеи Бейтсона не очень гладко переводились в практику работы Майкла, и это чтение ему вскоре наскучило. Тогда он переключился на работы Мишеля Фуко, широта идей которого вообще не поддается описанию. Фуко, казалось, может перевернуть вверх ногами все, что угодно, а если не вверх ногами, то уж под девяносто градусов точно — даже самые, казалось бы, надежные устои. Майкл поймал волну постмодернизма, пожалуй, раньше, чем кто-либо другой в психотерапевтическом мире; он был искусным серфером и отправился на этой волне исследовать неведомые края, и многих из нас прихватил с собой — просто потому, что ему доставляло огромное удовольствие «деконструировать» мир вокруг.

Ум его в чем-то был подобен экскаватору. Читая и перечитывая работы Фуко «среднего» периода (и с каждым новым прочтением испытывая все больший восторг), Майкл докапывался до потрясающих прозрений, которые тут же воплощались в том, как он работал с людьми, как и чему он учил. Единственное, что его ограничивало в этом, — нехватка времени. Он посвящал своему любимому занятию ночи и долгие часы в самолетах, путешествуя от одной обучающей программы к другой. Мне всегда было любопытно, какой могла бы стать нарративная терапия, если бы у Майкла было на это любимое занятие больше времени. Меня, попутчика Майкла в этих путешествиях, всегда поражало, что он за десять лет ухитрился сделать со статьей Майерхоф, которую я ему дал почитать в 1983 году; или с главой «Знание и Власть» из одной из книг Фуко, которую я ему отксерокопировал в 1985-м… Каждый раз, когда мы встречались, чтобы обсудить что-то или провести занятия, было поразительно видеть, как идеи разрастаются и заполняют пропасть между абстрактной теорией и практикой…

Я всегда считал, что Майкл гармонично совмещает в себе ученого и практика; но он постоянно заботился о том, чтобы практика работы с людьми шла впереди поисков знания. Я не считаю, что Майкл стал тем, кем он стал, в силу знания определенных теорий. Он очень находчиво использовал теории, они были для него инструментами, орудиями, продвигавшими его мысль дальше. Всегда было челночное движение между практикой и используемыми орудиями мышления. Оно пронизывает также его последнюю книгу — «Карты нарративной практики», опубликованную в 2007 году. В этой книге он поставил перед собой задачу прокомментировать свой профессиональный путь как практика-ученого. Эта задача отражала его скромность — он стремился сделать максимально прозрачными и доступными воплощаемые им идеи и методы работы, чтобы нам, если мы хотим этого, было проще осваивать их. Скромность побудила Майкла оставить за кадром гениальность и волшебство, свидетелями которых были все те, кто побывал на нескольких семинарах и видел видеозаписи его работы. Не знаю, доводилось ли вам, как мне, завороженно смотреть на экран и неожиданно осознавать, что с территории отчаяния разговор как-то неуловимо перешел на территорию надежды… не потерял ли я сознание на долю секунды? — я не видел, что именно произошло! Монетка разговора перекинулась с «орла» на «решку» так быстро, что я готов был поклясться, что в этом замешана магия! В каждой книге, на каждом семинаре Майкл делал все возможное, чтобы передать нам — читателям, ученикам — свои идеи и методы работы. Щедрость его выходила за пределы благоразумного. Он готов был отдать все любому, кто готов слушать и понимать. Поэтому для меня так важна его последняя книга. В ней он описал, в каком направлении двигался и почему, сообщая нам при этом о множестве других возможных направлений, куда он мог бы направиться. Или куда могли бы направиться мы.

Майкл с потрясающей легкостью и изяществом передвигался между «высокой теорией» и близкими к жизненному опыту, конкретными практическими идеями. Мне кажется, очень немногие в нашей сфере могут переходить из одной крайности в другую без огромного количества промежуточных остановок, на каждой из которых что-нибудь да теряется. И к тому времени, когда специалист от теории добирается до практики, уже очень трудно проследить, что же общего между ними. Теория иногда выглядит просто притянутой за уши. Я знал Майкла 27 лет, и он всегда проезжал по этой дороге без остановок, проносился вихрем, его сдерживали только рытвины и «лежачие полицейские». Меня это всегда ошеломляло, для меня это было свидетельством того, что потрясающая сила духа слилась в нем с потрясающей же силой ума и тщательностью исследования. В этой последней его книге они настолько переплетены, что их практически невозможно отделить друг от друга. Достичь подобного совсем не просто.

Майкл считал своей этической обязанностью выносить примеры своей работы на обозрение и суд максимально широкого круга критиков… Я бы хотел, чтобы вы представили себе, как тяжело и утомительно это было для столь скромного человека. Но Майкл руководствовался в жизни цитатой из Фуко: «Мы знаем, что делаем … но знаем ли мы, что делает то, что мы делаем?» Важнее всего для Майкла было суждение о его работе тех людей и сообществ, которые обращались к нему. Профессионалы всегда были на втором месте. И тем не менее он впускал нас в самое сердце своей практики и позволял нам вынести суждение самостоятельно. Когда Майкл работал с людьми, он испытывал огромную радость, ее можно было буквально ощутить в воздухе. И люди тоже получали огромное удовольствие от этих встреч. Именно это помогло мне понять и прочувствовать, как же терапевтическая работа обогащает жизнь нас, терапевтов! Майкл часто и без стыда говорил о том, что терапия «работает в обе стороны». Майкл всегда считал нас, терапевтов, «везунчиками». Я знаю, что он каждый раз полагал, что ему исключительно повезло поработать с вот этими или с теми людьми. Думаю даже, что он чувствовал, что это они делают ему одолжение.

Позвольте процитировать вам главу о Мишеле Фуко из книги философа Филлипа Капуто. Капуто формулирует догадку о том, каким психотерапевтом мог бы стать Фуко, при том что явных намерений стать психотерапевтом у Фуко не было на протяжении всей его философской карьеры. Но не забывайте, что первая ученая степень у него была в области психологии, и он закончил интернатуру в государственном психиатрическом учреждении во Франции в 1950-х годах.

Капуто пишет: «Подобная терапия (если бы Фуко ее придумал, конечно) не рассматривала бы безумных людей как пациентов, то есть в качестве объектов медицинского знания. Они были бы для него patientes (лат. «страдальцы», «терпеливцы») — те, кто очень страдает, страдает от собственного знания. Такого рода patientes были бы не объектом познания, но субъектами, авторами знания, теми, у кого мы можем чему-нибудь научиться».

Из этого Капуто делает вывод, что для Фуко, если бы он стал терапевтом, «терапия означала бы исцеление, избавление от страдания, а не намерение объяснить страдание, чем-то заполнить пустоту непонимания… терапия означала бы подтверждение того, что люди не одиноки в своем страдании, что безумны все, разница только в степени, что все мы братья по “одной и той же ночи истины”. Терапия не исцеляет безумие, если понимать исцеление как объяснение причин, терапия признает безумие как удел всех и каждого, подтверждает нашу общность и солидарность».

Сравните этот вывод с моим кратким конспектом ответа Майкла (в 1993 году) на вопрос о том, почему он делает то, что делает: «А как же солидарность? Я думаю о той солидарности, которая конструируется теми терапевтами, кто отказывается проводить четкую границу между собственной жизнью и жизнями других людей; терапевтами, отказывающимися маргинализовать тех, кто обращается за помощью; терапевтами, постоянно осознающими, что, окажись они в такой жизненной ситуации, как те, кто приходит на консультацию, едва ли они сумели бы справиться настолько хорошо».

В 1981 году меня попросили представить Майкла и его коллег на Второй австралийской конференции по семейной терапии, проходившей в Аделаиде, родном городе Майкла. Они представляли свою работу с людьми, имевшими психотический опыт. Я сидел на семинаре и не мог прийти в себя от изумления. Ведь за несколько лет до того я провел два года в магистратуре в Великобритании, читая все, что только мог найти в то время о семейной терапии. Мне повезло, тогда материалов было немного. И я вспоминаю, как тогда на семинаре меня осенило, что я присутствую при рождении новой школы в семейной терапии. Не знаю уж, что на меня нашло, но после окончания семинара я встал и во всеуслышание объявил: «Мы с вами присутствовали при рождении нового направления в семейной терапии». У меня не было в этом никаких сомнений.

В 1983 году мы с Майклом вместе проводили семинар на Четвертой австралийской конференции по семейной терапии в Брисбене и после семинара ужинали втроем: Майкл, его жена Шерил и я. Не помню уже, как мы дошли до этого момента в разговоре, но мы с Майклом решили стать «побратимами». Тогда еще такой угрозы СПИДа не было, и кто-то из них предложил смешать кровь… Мне пришлось сказать «пас», потому что я от вида любой крови в обморок падаю, а уж от вида собственной — тем более. Но мы решили, что наши идеи и практики станут нашей совместной собственностью; мы поклялись, что никогда, ни при каких условиях не будем соперничать. И мы были верны данным обетам все эти годы, до самой смерти Майкла. В конце прошлого года мы дали друг другу еще одну клятву, которую не смогли сдержать. Мы поклялись, что встретимся в апреле в Аделаиде, сядем и задумаем новый проект и новую книгу… и эти дела заняли бы оставшиеся нам до старческого маразма годы. Впрочем, и маразм бы нас не остановил. Я приехал в Аделаиду, как обещал; я был рядом с Шерил и их дочерью Пенни в их горе. Я рассказывал истории о Майкле на мемориальной встрече. Я всегда буду помнить Майкла, моего названого брата, необыкновенного человека.

Я хотел бы напомнить вам об одном из наиболее удачных прорывов в развитии нарративной терапии. В конце 1970-х Майкл опубликовал в престижном журнале «Family Process» статью о своей работе с детьми и подростками, страдающими от анорексии. Майкл тогда работал в детской больнице в Аделаиде. Редактор-консультант этого журнала Крис Билс сообщил мне несколько лет тому назад, что это была первая статья, в которой сообщалось о позитивных результатах терапии этой проблемы. Вскоре после этого замдиректора больницы, очевидно, узнав об этой статье, запретил Майклу работать с семьями, где ребенок или подросток страдал от анорексии. Ведь Майкл был «всего лишь социальным работником» и в силу этого «не годился для работы, к которой необходимо допускать только именитых медиков и психиатров». Майкл не подчинился этому эдикту и продолжал встречаться с такими семьями — а они были заинтересованы во встречах с ним. Тогда замдиректора велел убрать из кабинета Майкла все стулья. Майкл и семьи детей с анорексией продолжили работать, сидя на полу. Тогда замдиректора издал очередной указ, который, как ему, видимо, тогда казалось, должен быстро заставить Майкла вообще сменить род деятельности: с этого момента Майклу разрешалось работать только с теми детьми и подростками, которым не помогло двухгодичное психоаналитическое лечение от энкопреза, иначе говоря — недержания кала. Вот уж грязная работа так грязная работа! Но замдиректора не мог знать, что он бросил тогда Майклу вызов, — подобно тому как интернатура в государственной психиатрической больнице в свое время бросила вызов Мишелю Фуко. Майклу пришлось перевернуть традиционные психиатрические представления с головы на ноги, и в ходе этого он изобрел экстернализующие беседы и затем нарративную терапию. Майкл когда-то сказал мне, что достигал успешного терапевтического результата за 4 встречи (в 99% случаев). Это было настолько неожиданно, что Майкл почувствовал себя обязанным (не без свойственного ему хулиганства) опубликовать результаты своей работы под заголовком «О проблеме псевдоэнкопреза» — ведь если бы это был «истинный энкопрез», таких результатов достичь было бы совершенно невозможно!

Майкл привлек всеобщее внимание к проблеме недержания кала и подверг сомнению то, как эта проблема была сконструирована в культуре, опротестовал нечто, что считалось само собой разумеющимся. Это было настолько неожиданно, что среди одной категории читателей вызвало крайнее недоверие, а среди других — чувство легкости и освобождения. Майкл позволил своей работе и ее результатам стать критикой того, против чего он сам так протестовал, — критикой превращения людей в проблемы, унижения, умаления и отрицания их человечности. Когда Майкл и его команда работали в Гленсайде (государственной психиатрической больнице, где Майкл много лет проработал на полставки), они взвешивали истории болезни, решая, кого пригласить на консультацию в первую очередь. Если история болезни человека весила два килограмма или больше, его приглашали вне очереди. «Но мы никогда не читали эти истории болезни!» — всегда добавлял Майкл.

Я верю, что Майкл больше всего протестовал против так называемого оценивающего взгляда, профессионального способа рассматривать тех, кто обращается за помощью; именно поэтому Майкл чувствовал такое родство с Фуко. Ученая феминистского толка Мэрилин Фрай называет этот взгляд «надменным, высокомерным». Этот взгляд размещает в центре точку зрения самого профессионала, его мнения, желания и проекты считаются более важными и истинными; именно профессионал лучше знает и понимает, в чем дело. Высокомерный взгляд, пишет Фрай, позволяет профессионалам «поглощать чужую идентичность». Пациенты, с этой точки зрения, вообще существуют только в той мере, в какой они существуют для профессионала. В свете подобного взгляда люди, обращающиеся за помощью, подвергаются умалению и унижению. Фрай утверждает, что «любящий взгляд» признает независимость другого человека. Это взгляд того, кто понимает: чтобы действительно увидеть другого, надо ориентироваться на что-то иное, помимо собственной воли и интересов. Под любящим взглядом люди, утверждающие, что они знают или понимают нечто, не лишаются права знать и понимать. Любящий взгляд возвращает права и свободы тем, кто был их лишен под воздействием надменного, высокомерного взгляда. Я нисколько не сомневаюсь, что Майкл смотрел на всех вот таким любящим взглядом. Попав под любящий взгляд Майкла, вы начинали чувствовать, что предельно достойны уважения. И это был такой контраст по сравнению с тем ощущением «виноватости», которое чувствуешь под воздействием разных психологических и психиатрических взглядов…

У Майкла был совершенно неповторимый голос и привлекательный своей необычностью словарный запас. Майкл гнул английский язык, как хотел, практически ломая его иногда. Можно сказать, что он намеренно говорил неправильно, создавая новый язык. Множество его лингвистических изобретений еще не нашли своего пути в Оксфордский словарь английского языка, но найдут непременно. Я уверен, что многие из нас, сами того не осознавая, усвоили разные уайтовские неологизмы — «уайтизмы», — чтобы освежить собственное мышление. Именно посредством поэтичности его языка проще всего оценить новизну и изящество мысли Майкла, его намерение вывернуть язык наизнанку, чтобы стало видно, насколько тот связан с политикой в широком смысле слова.

У любящего взгляда Майкла был дерзкий язык, который постоянно вольно обращался с привычным языком. А без языка, как говорил философ Фейерабенд, «не бывает открытия». Вот уж чего-чего, а открытий Майкл за свою жизнь совершил предостаточно! Временами эксцентричная форма, в которую он облекал свои мысли, казалась ослепительно яркой в отличие от мутности и непрозрачности для понимания многих источников, на которые он опирался. Он высвечивал идеи, и отраженный свет, падавший на окружающих, позволил многим из нас отправиться в исследовательские и практические путешествия туда, куда нам иначе было бы темно и страшно пойти. Мне нравилось наблюдать, как работает ум Майкла, упорный и неостановимый, как ржавчина, и для этого я приходил на его семинары и выступления на конференциях: послушать, что мне в этот раз подскажут легкие изменения в его манере говорить, новые слова, которые он употребляет. Майкл часто в таких случаях делал мне замечания: «А ты-то что пришел? Ты же все это знаешь! Ты же все это уже слышал!» А я отвечал ему: «Ты каждый раз рассказываешь об этом по-новому, вот это-то мне и интересно послушать. То, как меняются твои слова». Но если говорить в более общем виде, Майкл высветил и расчистил область на «поле» социальной работы, психологии, психиатрии и пр., открыв для нас возможность возделывать ту землю, к какой влечет нас наше призвание, тем образом, который соответствует этому призванию. Я сотни раз слышал от разных людей: «Если бы не нарративная терапия, я вообще бы ушел из этой профессии»… А Майклу наверняка доводилось слышать это во много раз чаще.

Майкл был для многих источником вдохновения, но при этом он никогда не прибегал к ни сентиментальному проповедничеству, ни к провокативной полемике. Он вдохновлял людей своей практикой, контрпрактикой по отношению к тому, что он критиковал, и поэтому критиковал он без пафоса, косвенно. Когда он критиковал нечто, его утверждения никогда не были пустыми или необоснованными. Он всегда требовал от себя конструктивности в критике: если что-то не стоит делать таким образом, то он, Майкл, критикуя это, обязательно должен предложить альтернативный вариант, чтобы было понятно, что и как можно делать по-другому.

Очень много можно рассказать о Майкле. Есть столько всего, за что ему можно сказать «спасибо». Это всего лишь слабая попытка.

Я узнал о смерти Майкла, будучи в Боготе (Колумбия). Я вел там учебный курс и продолжал преподавать, несмотря на эту ужасную новость. Я посвятил этот курс Майклу, как дань уважения и любви. В последний день ко мне, дождавшись, пока все остальные разойдутся, подошла одна из участниц и сказала, как ей невероятно грустно и больно от того, что Майкл умер. Она разрыдалась и стала спрашивать меня, что бы она могла сделать ради Майкла, во имя Майкла. Я посоветовал ей обратиться на сайт Далвич-центра. Она продолжала рыдать. Я тихо спросил:

– Вы были знакомы с Майклом, когда он преподавал здесь, в Боготе, шесть лет тому назад?

– Нет, — ответила она.

– Вы читали его книги?

– Нет, — снова сказала женщина.

Я, кажется, уже спросил обо всем, о чем мог, но попробовал еще один вариант:

– Может быть, вы в своей учебной программе сталкивались с его работами или идеями?

– Нет.

– Откуда же вы знаете его? — спросил я наконец.

– По вашим рассказам.

Это не пришло мне в голову, потому что я никогда и не думал о том, что буду рассказывать кому-то посмертные истории о Майкле. Но теперь я это делаю, и вы тоже можете. И тогда Майкл будет жив, полно, по-настоящему — в наших жизнях, в нашей работе, — так же, как он был полно и по-настоящему жив в своей жизни и работе.

Дэвид Эпстон, Новая Зеландия

Смотрите также:
Вернуться к списку

Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?

Университетский ДЕТСКИЙ ЦЕНТР

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ СЛУЖБА МОСКВЫ
Психологи Психологические службы образовательных учреждений Психологические центры

© 2009-2017 Практический психолог — practic.childspy.ru
Любое использование, перепечатывание, копирование материалов портала производится с разрешения редакции
Разрaботка сайта childpsy.ru

Яндекс.Метрика